Н. В. Сомин

 

История византийской имущественной этики

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 1. Иерусалимская община

  2. Коммунизм или касса взаимопомощи

  3. Анания и Сапфира

  4. Удача или неудача

  5. Ранняя Церковь после Иерусалимской общины

  6. «Кто из богатых спасется

  7. Воззрения святых отцов III-IV вв

  8. Святые отцы о происхождении права собственности

  9. Судьба Златоуста

  10. Разгром школы Златоуста

  11. Ученики Златоуста

  12. Закат византийской имущественной этики

  13. Св Симеон Новый Богослов

 

 

 

 

1. ИЕРУСАЛИМСКАЯ ОБЩИНА

Учение св. Иоанна Златоуста о богатстве и милостыне – вершина святоотеческой мысли. Но Златоустом имущественное церковное учение не ограничивается. И потому весьма актуальной является задача обозреть имущественное учение Церкви более широко, причем – в историческом плане. Был поразительно вдохновенный ­ период «до Златоуста»; был и период «после Златоуста», более длительный и куда менее замечательный, но тоже не без взлетов. Начнем же мы с самого удивительного – первохристианской Иерусалимской общины.

Об известном фрагменте Откровения Иоанна – «послания Ангелу Ефесской церкви»: «Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою. Итак, вспомни, откуда ты ниспал и покайся и твори прежние дела» (Отк.2,4-5), известный христианский публицист Лев Тихомиров писал: «Однако Откровение уже делает церкви упрек за то, что она «оставила первую любовь свою». Надо полагать, это относится к утрате того духа, при котором у верующих все было общее, не только сердце и вера, но и имущество, и не было среди них ни бедных, ни богатых, как гласят «Деяния» («Апокалипсическое учение о судьбах и конце мира»). Эта мысль Тихомирова приобрела значительную известность, тем более, что она согласуется с хорошо знакомыми православному читателю комментариями на Апокалипсис св. Андрея Кесарийского, где упоминается, что Господь «стыдит и порицает за охлаждение в любви к ближнему и благотворительности». Приведем эти удивительные фрагменты Деяний Апостольских:

Все же верующие были вместе и имели все общее: и продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде всякого” (Деян.2,44-45).

У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все было у них общее. Апостолы же с великою силою свидетельствовали о воскресении Господа Иисуса Христа; и великая благодать была на всех. Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые вла­дели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нуж­ду» (Деян.4, 32-35).

Эти фрагменты иногда называют «коммунистическими»,  поскольку они повествуют о высоком и строгом христианском коммунизме: ведь слово commune –  по латыни «общественное имущество», «община», а communis – «общий». Более того, в латинском переводе Деяний Апостольских читаем: 2:44 «omnes etiam qui credebant erant pariter et habebant omnia communia» или в Синодальном переводе:  2:44 «Все же верующие были вместе и имели все общее».  Но в самом ли деле там был реализован коммунизм, или просто дело ограничилось благотворительностью?

Начнем со святых отцов. И не только из-за их авторитетности, но и потому, что по времени они ближе всех к описанным событиям. Все они относятся к апостольской общине с огромной симпатией.

Киприан Карфагенский: “Все наше богатство и имущество пусть будет отдано для прира­щения Господу, Который будет судить нас. Так процветала вера при апостолах! Так первые христиане исполняли веления Христовы! Они с готовностью и щедростью отдавали все апостолам для раздела” (“Книга о падших”, ч.2).

“Размыслим, возлюбленнейшие братья, о том, что делали верующие во времена апостолов… В то время продавали домы и поместья, а деньги охотно и в изобилии приносили апостолам для раздачи бедным; посредством продажи и раздачи земных стяжаний переносили свое иму­щество туда, откуда можно бы получать плоды вечного обладания; при­обретали домы там, где можно поселиться навсегда. В благотворении было тогда столько щедрости, столько согласия в любви, как о том читаем в Деяниях апостольских (Деян.4,32). Вот что значит быть ис­тинными чадами Божими по духовному рождению! Вот что значит подра­жать по небесному закону правде Бога Отца!” (“Книга о благотворени­ях и милостыне”, ч.2,).

Василий Великий: “Оставим внешних и обратимся к примеру этих трех тысяч (Де­ян.2,41); поревнуем обществу христиан. У них все было общее, жизнь, душа, согласие, общий стол, нераздельное братство, нелицемерная лю­бовь, которая из многих тел делала единое тело” («Беседа во время голода и засухи»).

Но более всех восторгается происшедшим в Иерусалимской общине свт. Иоанн Златоуст (его высказывания можно найти в материале «Златоуст об Иерусалимской общине»).

Выводы из приведенного просты и очевидны.

Во-первых, святые отцы не сомневаются, что в Иерусалимской общине было введено «общение имений», т.е. христианский коммунизм.

Во-вторых, отцы безусловно принимают это устроение за подлинный христианский идеал. Златоуст характеризует этот коммунизм как «ангельское общество», «успех благочестия», «причину согласия».

Однако с тех пор много воды утекло, и вот в новое время, начиная с конца XIX века, появились совершенно другие оценки происшедшего…

 

 

 

2. КОММУНИЗМ ИЛИ КАССА ВЗАИМОПОМОЩИ

В новое время, начиная с конца XIX века, относительно Иерусалимской общины появились совершенно другие оценки. Например, известный русский философ Иван Ильин писал:

“Первые христиане попытались достигнуть “социальности” пос­редством своего рода добровольной складчины и жертвенно распредели­тельной общности имущества; но они скоро убедились в том, что и не­кая элементарная форма непринудительной негосударственной имущест­венной общности – наталкивается у людей на недостаток самоотрече­ния, взаимного доверия, правдивости и честности. В Деяниях Апос­тольских (4,34-37; 5,1-11) эта неудача описывается с великим объек­тивизмом и потрясающей простотой: участники складчины, расставаясь со своим имуществом и беднея, начали скрывать свое состояние и лгать, последовали тягостные объяснения с обличениями и даже со смертными исходами; жертва не удавалась, богатые беднели, а бедные не обеспечивались; и этот способ осуществления христианской “соци­альности” был оставлен как хозяйственно-несостоятельный, а религи­озно-нравственный – неудавшийся. Ни идеализировать его, ни возрож­дать его в государственном масштабе нам не приходится” («Социальность или социализм?»).

И не только философы, но и наши русские богословы словно сговорились доказать, что первохристианского коммунизма не было, а если и был, то все закончилось неудачей. Первый тезис, выдвинутый «новыми богословами», заключался в том, что никакого коммунизма, обобществления имущества, в Иерусалимской общине не было. А было нечто иное – складчина, некий общественный фонд, состоящий из добровольных пожертвований, на основе которого организовывались агапы. Такую позицию можно найти у ныне канонизированного о. Иоанна Восторгова, который, можно сказать, специализировался на социалистическом вопросе и, критикуя социализм,  отрицал наличие коммунизма в Иерусалимской общине. Он писал:

“Отрицалась ли первыми христианами собственность при том обще­нии имуществ, которое мы видели в церкви Иерусалимской? Иначе гово­ря,принудительно ли совершалась продажа имений и внесение денег в общую кассу, общежительно ли это было для всех христиан первого вре­мени? Ни то, ни другое, ни третье. В той же книге Деяний читаем, что Мария, мать Иоанна Марка, имела собственный дом в Иерусалиме (Деян.12,12). Из слов ап. Петра о Анании: чем ты владел не твое ли было и проч., заключаем, что ничего принудительного в продаже имений не бы­ло, а если Анания с Сапфирой были наказаны, то наказаны не зато, что оставили собственность у себя, а за обман, за ложь с целями тщесла­вия» («Христианство и социализм. Выпуск I-й»).

Аргументы о. Восторгова не раз повторялись. Адепты такого взгляда выдвигают следующие положения:

1) это был не коммунизм, а складчина, «общественная благотворительность» типа «кассы взаимопомощи», в которой участвовали не все члены общины и не все имущество общины (у матери Иоанна-Марка оставался свой дом в Иерусалиме);

2) складчина осуществлялась на добровольных началах.

Однако следует заметить, что первое утверждение опровергается самим текстом Деяний. Ведь рассказ об Иерусалимской общине, как нигде в Писании, насыщен, как говорят математики, «кванторами общности» – словами, выражающими всеобщность явления, полный охват им всех членов общины  и всего  имущества: «Все же верующие были вместе и имели все общее», «И продавали имения и всякую собственность и разделяли ее всем, смотря по нужде каждого», «никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее», «Не было между ними никого нуждающегося, ибовсе, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного», «И каждому давалось, в чем кто имел нужду», «в ежедневномраздаянии потребностей».

Что же касается дома матери Иоанна Марка, то достаточно процитировать Деяния более полно: «И осмотревшись (Петр – Н.С. ) пришел к дому Марии, матери Иоанна, называемого Марком, где многие собирались и молились» (Деян.12,12). То есть этот дом фактически использовался общиной как храм. Так зачем же его нужно было продавать и выручать за него деньги, если он и так принадлежал общине и выполнял важнейшую функцию?

Теперь относительно второго утверждения. Да, безусловно, коммунизм Иерусалимской общины был добровольным. Но добровольность вовсе не исключает коммунизма. Действительно, хотя нет никаких упоминаний о том, что передача имущества в пользу общины стала правовой нормой, но поскольку нравственная высота такого поступка была несомненна, он стал примером для подражания, что и повело к практически полному обобществлению имущества. Впрочем, этот момент настолько интересен и важен, что на нем следует остановиться подробнее…

 

 

3. АНАНИЯ И САПФИРА

«Некоторый же муж, именем Анания, с женою своею Сапфирою, продав имение, утаил из цены, с ведома и жены своей, а некоторую часть принес и положил к ногам Апостолов. Но Петр сказал: Анания! для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому и утаить из цены земли? Чем ты владел, не твое ли было, и приобретенное продажею не в твоей ли власти находилось? для чего ты положил это в сердце твоем? ты солгал не человекам, а Богу. Услышав сии слова, Анания пал бездыханен; и великий страх объял всех, слышавших это» (Деян.5,1-5). Затем аналогичная участь постигла и Сапфиру (Деян.5,7-10).

Некоторые комментаторы отмечают, что Анания и Сапфира были свободны не жертвовать имение, поскольку Петр говорит Анании«Чем ты владел, не твое ли было, и приобретенное продажею не в твоей ли власти находилось?» (Деян.5,4). С тем, что они могли не жертвовать имение, можно согласиться – всякому человеку дана свободная воля. Но зададим вопрос: остался бы их статус верных христиан не поколебленным после отказа в жертве? Вряд ли. И все обстоятельства события это подтверждают. Действительно, необычайный благодатный порыв членов общины ко Христу и желание жить по Его заповедям привел многих из них к решению передать свое имение в распоряжение общины. Первым это сделал Варнава:  Так Иосия, прозванный от Апостолов Варнавою, что значит: «сын утешения», – левит, родом Кипрянин, у которого была своя земля, продав ее, принес деньги и положил к ногам апостолов»” (Деян.4, 36). Безусловно,  такой поступок одобрялся апостолами, да и нравственная высота таких действий членов общины была очевидна для всех. Конечно, другим, менее ревностным общинникам можно было не продавать имение и не отдавать денег в общину. Но имея перед глазами пример Варнавы поступить так – значит показать свое неверие во Христа Спасителя, оказаться его недостойным, изменить подлинному христианству, да и публично продемонстрировать это всем членам общины. А потому вполне естественно, что жертва всего быстро стала не административной, но нравственной нормой.

Но в чем же тяжесть их проступка Анании и Сапфиры? Часто утверждают, что они были наказаны не за оставление себе части суммы, а за то, что эту часть утаили, т.е. за обман. Казалось бы, текст Деяний это подтверждает: Петр говорит Анании «ты солгал не человекам, а Богу» (Деян.5,4).

Для выяснения вопроса снова обратимся к Иоанну Златоусту.

Интересно, что Златоуст слова «обман» не употребляет; он характеризует происшедшее как святотатство. Святитель пишет: “И подлинно, кто решился продать свое и отдать (Богу – Н.С.), а потом удержать у себя, тот святотатец” /IX:118/, ибо деньги, уже отданные Богу, становятся святыней. Суть златоуствоского комментария в том, что  создание такой общины, где евхаристия сочеталась с общим имуществом,  – в высшей степени святое, Божие дело. Недаром тут же, в рассказе об Анании и Сапфире, Златоуст, продолжая тему жизни в иерусалимской общине, восклицает: «Итак, земля была уже небом по их жизни, по дерзновению, по чудесам, и по всему» /IX:121/. О, это общество было намного выше всего существовавшего до сих пор! «Это было ангельское общество» говорит о нем Свт. Иоанн Златоуст. Утайка же денег эту великую святыню грубо профанировала, просто осквернила; Анания и Сапфира по слову Златоуста впали в «тяжкое святотатство» /IX:118/. Отсюда и тяжесть наказания.

Конечно, вряд ли эта чета была гнездом законченного эгоизма. Нет, они, увлеченные всеобщим порывом, тоже сначала решили продать все и деньги принести к ногам апостолов. Но, видимо, чуть позже «здравый смысл» возобладал, и они решили часть денег оставить себе, на всякий случай.  Собственно, а почему нет – так будет где-то даже по земному справедливо: часть общине, часть себе. Они рассуждали по обычным законам падшего, безлюбовного общества. Но оказалось, что их поступок явился хулой на Духа Святаго, явно присутствующего в общине, он абсолютно, прямо-таки метафизически, оказался несовместимым с новым обществом Христовой любви.

 

 

4. УДАЧА ИЛИ НЕУДАЧА

Мы видели, что святоотеческая мысль и консервативная критика оценивают  Иерусалимскую общину противоположным образом. Так что же это: удача или неудача христианства? Наиболее глубокую и взвешенную оценку этого феномена дал известный русский философ Г.П. Федотов:

«Апостольский  коммунизм  в  Иерусалиме, сильный любовью,  был экономически слабым и не мог стать образцом  для подражания. (…) Значит ли это, что он был ошибкой? Нет, как не было ошибкой, об­маном и ожидание пришествия Господа в апостольском веке. Он был герои­ческим выражением христианского социального идеала, социальным макси­мализмом, который, несмотря на “неудачу”, сохраняет определяющее значение. Совершенный идеал братской христианской жизни  есть  коммунизм  в любви. Впоследствии  общежительный монастырь повторит,  но на основе внешней дисциплины и хозяйственной предусмотрительности, идеал коммунистической христианской жизни» («Социальное значение христианства»).

Здесь высказан ряд важных мыслей относительно Иерусалимской общины.

Во-первых,  отмечается ее «экономическая слабость».  Действительно, иерусалимский коммунизм был потребительским коммунизмом; созданием материальных благ общинники не занимались. Наиболее четко эта мысль высказывается русским философом С.Н. Булгаковым, который характеризует это явление, как «чисто потребительский коммунизм», не имеющий политэкономического значения. Булгаков отказывает Иерусалимской общине в качестве экономического прецедента:

«Некоторые видят здесь вообще норму экономического строя для христианской общины. Однако, вдумываясь внимательно в содержание этого места, мы должны прийти к заключению, что именно хозяйственной нормы тут не содержится и что здесь описан исключительный праздник в истории христианства, а то, что естественно в праздник, не вполне применимо в будние дни. Значение нормы имеет, конечно, то чувство любви, которое ярко пылало в этой общине и при данных обстоятельствах имело экономическим последствием описанную форму общения имуществ. Но самая эта форма не представляет собой чего-либо абсолютного. Приглядываясь к ней ближе, мы видим, что в данном случае отнюдь не вводится какой-либо новый хозяйственный порядок  или хозяйственный строй, а тем более новая организация производства. Напротив, по-видимому, в это время христианская община какой бы то ни было хозяйственной деятельностью вовсе и не занималась, «постоянно» находясь «в учении Апостолов, в общении и преломлении хлеба и в молитвах». Здесь происходила не организация, а ликвидация хозяйства» («Христианство и социальный вопрос»).

Однако, во-вторых, как указывает Федотов, «экономическая слабость» вовсе на является поводом для негативной оценки всего явления. Смысл его вовсе не в организации нового экономического уклада.  Значение совершенного в Иерусалимской общине куда более значительно – в демонстрации глубинных основ христианской социальности, которыми являются братская любовь и основанное на ней «общение имений». А потому Иерусалимская община, несмотря на ее «нехозяйственность» все равно является «выражением христианского социального идеала». Выдающийся русский богослов Василий Ильич Экземплярский развивает эту мысль. По его мнению, даже если предположить, что экономически община оказалась несостоятельной, то нравственно она дала образец христианской общинной жизни: «Самая неудача организации жизни первенствующей Церкви, – пишет он, – не могла бы послужить помехою видеть в этой организации идеальную ее форму» («Учение древней Церкви о собственности и милостыне»). Поэтому оценка Экземплярского совсем иная, чем у консервативной критики: «Общение имуществ в первенствующей Церкви есть и навсегда пребудет идеалом устроения материальной стороны жизни членов Христовой Церкви (…) этот взгляд совпадает все­цело с учением отцов и учителей вселенской Церкви, которые в устрое­нии первохристианской общины видели идеальную форму церковного обще­ния, а в общении имуществ – естественное выражение христианской люб­ви, объединяющей людей в братскую семью, – выражение, являющееся же­лательным во всякое мгновение жизни на земле Церкви Христовой».

Христианский социальный идеал – вот то главное, что дает нам пример Иерусалимской общины. Правда, этот идеал сейчас бессмысленно предлагать христианам и тем более всему обществу следовать ему. Однако постоянно помнить о нем и по возможности стремиться к нему – наша обязанность.

В-третьих, Федотов указывает главную причину, по которой создание экономики было в общине отложено. Это – острые эсхатологические ожидания. Первохристиане считали, что пришествие Господа будет очень скоро, и затевать долгосрочную производственную программу на этой земле не только бессмысленно, но и просто вредно, ибо это только продемонстрирует их неверие в обетования Спасителя.

К этой причине необходимо присовокупить и другую: апостолы просто пытались восстановить основанную Христом общину, участниками которой они все являлись до крестной смерти и воскресения Спасителя. В этом смысле апостолы ничего не создавали – они продолжали дело Христа.

Наконец, в-четвертых, Федотов высказывает уверенность, что на основе «коммунизма в любви» возможна и христианская экономика. Это и произошло в монастырях, хозяйство которых основано именно на братской любви и «общности имений».

 

 

 

 

 

 

5. РАННЯЯ ЦЕРКОВЬ ПОСЛЕ ИЕРУСАЛИМСКОЙ ОБЩИНЫ

Давно замечено, что во всех ранних христианских общинах избирались диаконы (1 Тим.3,8-13), что является признаком наличия общения имуществ (разумеется, признаком далеко не достаточным: анализ Павловых посланий говорит нам, что в созданных им общинах общность имущества не вводилась).

Однако в древних памятниках христианской письменности указания об общности имущества встречаются снова. Так, в рукописи конца I в. «Дидахе» («Учение двенадцати апостолов»), распространенной в Сирии и Палестине, мы встречаем: “Не отвергай нуждающегося, но во всем будь общник с братом твоим и ничего не называй своим. Ибо если вы общники в бессмертном, то тем более в смертном!”. По этому поводу В.Ф. Эрн замечает: “замечательно то, что фактическое общение имуществ, которое установилось в Иерусалимской общине и о котором говорится в Деяниях, тут признается не только как желательный строй, но и как нормальный, т.е. такой, который является нормой, и должен быть, а потому общение имуществ тут же заповедуется и ставится как требование” («Христианское отношение к собственности»). Буквально дословный фрагмент можно найти и в “Послании Варнавы”. Эрн этот факт комментирует так: “Это очень важно потому, что, значит, эта формулировка принад­лежит не самому Варнаве, а также и не составителю “Учения XII Ап.”, а является ходячей, общинной, из уст в уста переходящей формулой”.

Мысль о том, что все Божие присутствует уже в “Пастыре” Ерма (конец I – начало II вв.): “Всем давай потому, что Бог хочет, чтобы всем было даруемо из Его даров”.

Святые отцы II-III веков не раз говорят о благодатной жизни, осуществляемой христианами в рамках общественной собственности.

Св. Иустин Философ (II в.): “Прежде мы более всего заботились о снискании богатства и име­ния; ныне и то, что имеем, вносим в общество и делимся со всяким нуждающимся”. “И достаточные из нас помогают всембедным и мы всегда живем за одно друг с другом. Достаточные и желающие, каждый по своему произволению дают, что хотят, и собранное хранится у предстоятеля; а он имеет попечение о всех, находящихся в нужде” («Первая Апология»).

Тертуллиан (II-III вв.): “Мы живем по-братски на счет общности имуществ, между тем как у вас эти имущества производят ежедневные раздоры между братьями. Мы, которые роднимся друг с другом духом и душой, нисколько не ко­леблемся относительно общности вещей. У нас все нераздельное, за исключением жен; общность прекращается у нас на этом пункте” (“Апо­логетика”, гл. 39).

Тертуллиан обосновывает необходимость нестяжания заповедями Христа:

“Что за предлог по принятии христианской веры отговариваться потребностями жизни и жаловаться, что нечем жить? На такую отговорку я мог бы коротко и просто отвечать: ты говоришь про то слишком позд­но,прежде нежели ты сделался христианином, надлежало бы тебе о том размышлять… Теперь же у тебя есть заповеди Господни, есть образцы, отъемлющие у тебя всякий предлог. О чем ты говоришь? Я буду беден; но Господь отвечает: “блаженны нищие“. – У меня не будет пищи; но в законе сказано: “Не пецытеся, что ясте или что пиете”. – Нет одежды: “смотрите крин сельных: ни труждаются, не прядут” – Мне нужны день­ги: “всяелика имаши продаждь и раздай нищим“… – Но я в мире имел известное звание: “никто же может двемагосподинома работати” (“Об идолопоклонстве”, гл 12).

Наконец, если присмотреться к известному сочинению «Кто из богатых спасется?» (III в.) КлиментаАлександрийского, то нетрудно заметить, что весь текст принизывает полемический тон. С кем же Климентполемизирует? Да конечно же с апологетами общности имущества, которых, видимо, в то время было большинство. Поэтому  можно предположить, что именно начало III века явилось тем рубежом, после которого нормативный характер общности имуществ у христиан перестал соблюдаться.

Сочинение Климента приобрело значительную известность, и поэтому его стоит рассмотреть подробнее…

 

6. «КТО ИЗ БОГАТЫХ СПАСЕТСЯ

 

Так называется небольшая книга учителя Церкви Климента Александрийского. Она фактически является толкованием эпизода с богатым юношей (Мф.19,16-30). Сам Климент Александрийский (150-213?) – личность замечательная.  Прекрасный оратор, педагог, интеллектуал,  знаток эллинской философии, Климент обратился в конце II в. христианство и стал пресвитером и наставником огласительного училища в Александрии. Известны его сочинения «Слово огласительное» (для язычников). «Педагог» (для христиан). «Строматы» (сборник мыслей). Удивительная гармоничность и благородство его облика привлекали и до сих привлекают к нему множество почитателей. Хотя Климент, по-видимому,  никогда не был канонизирован, его из уважения иногда именуют «святителем».

В своей книге «Кто из богатых спасется?» Климент утверждает, что слова Христа богатому юноше «все, что имеешь, продай и раздай нищим» понимать буквально нельзя: «Продай имение твое. Но что значит это? Не это повелевает Господь, о чем некоторые слишком поспешно думают, что наличное свое имущество он должен был разбросать и со своими богатствами расстаться; нет, он должен только (ложные) мнения относительно богатства из своей души выкинуть, алчность и жажду их, беспокоиться о них перестать, устранить со своего пути это терния жизни, заглушающие собой семена Слова» /25:16/. Здесь ясно проступает используемый Климентом аллегорический, специфически «александрийский» метод толкования Писания, суть которого состоит в иносказательном переносе событий библейской истории на сферу души человеческой. По Клименту, Господь требует не отказа от собственности, а отвержение страсти любостяжания. Этим противопоставлением  внешнего внутреннему у Климента и объясняется вся коллизия: юноша «отошел с печалью» не из-за плененности богатством, а потому, что не владел александрийской экзегезой: «Так как богатый и преданный исполнению закона юноша собственного смысла слов Господа не понял, а равным образом и того, как один и тот же человек в одно и то же время может быть и бедным и богатым, располагать внешними благами и не  иметь их, может пользоваться миром и не пользоваться, то отошел он от Господа печальным и разбитым».

Отталкиваясь от своего истолкования, Климент Александрийский развертывает целую доктрину имущественной этики, основные положения которой можно свести к следующему.

Богатство допустимо. Собственность сама по себе не является препятствием для спасения, а потому отказ от собственности для христианина не обязателен. Климент восклицает: «Можешь ты владеть богатством», «возможно и при богатстве получить спасение». При этом выдвигаются два дополнительных аргумента. Во-первых, отказ от необходимого имущества для человека невозможен. И во-вторых, милостыня является величайшей христианской добродетелью, но благотворить можно только из своего. В дальнейшем второй аргумент был развит Фомой Аквинским, и с тех пор часто используется христианскими апологетами частной собственности.

Богатство не должно владеть человеком. Но обладание богатством для христианина не мешает спасению только «если богатством, к коему он остается равнодушным, будет располагать он хорошо». Иначе говоря, Климент выдвигает два условия «безопасного» владения богатством: 1) «равнодушное», незаинтересованное отношение к богатству и 2) его использование на добрые дела.

«Другое богатство». Итак, для богатых имеется возможность спастись. В то же время бедность не есть панацея от осуждения, ибо «не на внешнем чем-либо утверждается спасение, … а на душевной добродетели». А потому «Может равным образом и человек бедный и без средств упиваться пожеланиями, и может трезвиться и свободным быть от них человек богатый». «Таким образом, есть бедняки неложные и есть, с другой стороны, бедняки неистинные и ложные».

Наконец, только Бог – в полном смысле слова собственник всего сущего, человек же есть лишь «управитель неправедный». Но из этой неправоты можно устроить свое спасение, если из своего богатства благотворить. Климент завершает свое толкование призывом: «Всякому просящему у тебя, давай(Лк.6,30). (…) Вот прекраснейшая торговля! Вот Божественный товар! Деньгами приобретать вечность и, раздавая миру преходящее, получать за это вечное жилище на небесах! О, плыви к этому рынку, богач».

Климентово аллегорическое толкование эпизода справедливо критиковалось. Так В.И. Экземплярский пишет: «Толкование это, конечно, ошибочно по существу, так как оно совершенно расходится со всеми данными Евангельского повествования. Насколько неоснователен был аллегоризм Климента в толковании данного места видно уже из того одного, что это толкование не удержалось даже в Александрийской школе дольше самого Климента, так что уже Ориген толковал это место Евангелия в буквальном смысле» («Учение древней Церкви о собственности и милостыне»).

Книга Климента оказала огромное влияние на имущественную этику христианства. Зачастую и сейчас она рассматривается как изложение нормы, которой должны следовать православные христиане. Однако должно заметить, что его воззрения не являются святоотеческими, поскольку имущественное учение святых отцов III-V вв. значительно превзошло его воззрения.

 

 

7. ВОЗЗРЕНИЯ СВЯТЫХ ОТЦОВ III-IV ВВ

Воззрения святых отцов III-IV вв.: Киприан Карфагенский, Василий Великий,  Амвросий Медиоланский и другие.

 

 Святоотеческая письменность III-IV  вв. достаточно часто обращается к имущественным проблемам. И надо сказать, что мысль святых отцов полностью совпадает с учением Иоанна Златоуста, предвосхищая его.

1.Так, центральная для Златоуста нравственная тема оскудения любви от возрастания богатства присутствует и у других святых отцов:

Св. Василий Ве­ликий:

«кто любит ближнего как самого себя, тот ничего не имеет у себя излишнего перед ближним» («К обогащающимся»).

А вот изумительно чеканная, афористичная формулировка св. Василия:

«чем больше у тебя богатства, тем меньше в тебе любви» (там же).

Очень резок и святитель Амвросий Медиоланский:

“Стремясь увеличить свои богатства, скопить денег, приобрести в собственность земли, превзойти (других) богатством, мы совлекаем с себя образ справедливости” (“Об обязанностях священнослужителей”, кн.1, гл.28).

2. Тема: “все –  Божие,  и  поэтому все – общее” также не раз встречается в святоотеческой письменности. Киприан Карфагенский, предваряя Златоуста, из тезиса принадлежности всего Богу выво­дит идею общности имущества:

«Ибо что принадлежит Богу, то должно составлять общее достоя­ние», (“Книга о благотворениях и милостыне”, ч.2).

Василий Великий соединяет мысль о том, что все вещное принадле­жит Богу, с нравственной оценкой богатства:

“Скажи же мне, что у тебя собственного? Откуда ты взял и принес с собою в жизнь? Положим, что иной, заняв место на зрелище, стал бы потом выгонять входящих, почитая своею собственностью представляемое для общего всем употребления; таковы точно и богатые. Захватив всем общее, обращают в свою собственность, потому что овладели сим прежде других (…) Кто любостяжатель? Не удерживающийся в пре­делах умеренности. А кто хищник? Отнимающий у всякого, что ему при­надлежит. Как же ты не любостяжателен, как же ты не хищник, когда обращаешь в собственность, что получил только в распоряжение? Кто обнажает одетого, того назовут грабителем; а кто не одевает нагого, хотя может это сделать, тот достоин ли другого названия?” (Беседа 6 “На сло­ва из Евангелия от Луки (12,18): «разорю житницы моя, и большия со­зижду»; и о любостяжательности”.

Отметим, что здесь свт. Василий, предваряя одну из главных мыс­лей Златоуста, четко формулирует, что богатый – грабитель, ибо “не одевает нагого, хотя может это сделать”.

Амвросий Медиоланский, подобно предыдущим отцам, связывает этот довод с нравственной оценкой богатых:

“Земля – общее достояние всех, богатых и бедных; почему же вы богатые приписываете себе одним право собственности (на нее)? Приро­да, которая рождает всех бедными, не знает богатых… Ты не даришь бедному из твоего, а возвращаешь ему из его же. Ибо ты захватываешь себе одному то, что дано в общее пользование всех. Земля принадлежит всем, а не богатым” (“О Навуфее” 1,2).

3. Нестяжание как личный идеал христианина. Для святоотеческого сознания несомненно, что отказ от земных богатств приводит человека к совершенству.

Св. Григорий Нисский:

“Хочешь ли уразуметь, кто обнищавший духом? Кто душевное бо­гатство выменял на телесное изобилие, кто земное богатство отряс с себя… Тяжесть и легкость между собою противоположны” (“О блаженс­твах”, слово 1).

“Превозносится богатство добродетелью, презирается же бренное, земное богатство, ибо одно есть приобретение души, другое же служит обману чувств” (“О блаженствах”).

Некоторые святые отцы в теме нестяжания упор делают на том, что это – Божия Заповедь.

Киприан Карфагенский:

“Господь учит, что тот вполне совершен, кто продав свое имение и раздав в пользу нищих, заготовляет себе сокровище на небе. Тот, по словам Господа, может следовать за Ним и подражать славе страдания Господня, кто в готовности и охоте своей не задерживается никакими сетями домашнего хозяйства, но, предпослав свое имущество к Богу, отрешенный и свободный сам идет туда же” (“Книга о молитве Господ­ней”).

Василий Великий:

“Говорят: “Как же будем жить, оставив все? Какой вид примет жизнь, если все станут продавать, все отказываться от имения”? – Не спрашивай у меня разумения Владычных заповедей; Законодатель знает, как и невозможное согласить с законом. Испытывается же твое сердце, как бы на весах, куда оно наклонено, к истинной ли жизни, или к нас­тоящим наслаждениям” («К обогащающимся»).

4. Для святых отцов весьма характерно проводимое Златоустом различение требований к совершенным и новоначальным.

Василий Великий:

“А желающему следовать за Господом дал Он совет продать все имение на благотворение нищим, и потом уже следовать за Ним. Но как последователям Своим и достигшим совершенства повелевает вдруг и со­вершенно исполнить дело милостыни, чтоб, совершив служение своим имением, приступили они к служению словом и духом; так прочим пред­писывает всегдашние подаяния и всегдашнее общение того, что имеют, чтоб чрез это, став жалостливыми, общительными и милостивыми, оказа­лись подражателями Божию человеколюбию” (Беседа 25. “О милости и суде”).

Григорий Богослов:

“Откажись от всего и стяжи одного Бога…А если не хочешь оста­вить все, отдай большую часть. Если же и того не хочешь, по крайней мере излишки употребляй благочестиво” (Мысли, писанные четверостиши­ями”).

Бл. Иероним Стридонский:

“хочешь быть совершенною…, продай все, что имеешь и отдай ни­щим…, не хочешь быть совершенною, но хочешь удержать вторую сте­пень добродетели – оставь все, что имеешь, отдай детям, отдай родс­твенникам” (“Письмо к Гебидие”).

 

 

8. СВЯТЫЕ ОТЦЫ О ПРОИСХОЖДЕНИИ ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ

Есть, однако, момент, в котором другие святые отцы пошли дальше Златоуста и дополнили его учение – имеется в виду вопрос о происхождении права собственности. Златоуст однажды замечает: “но в начале не было золота, и никто не любил золота” /VIII:441/. Другие святые отцы тему исторического генезиса собственности развивают более подробно.

Лактанций (IVв.), всегда остро реагирующий на попрание справед­ливости, говорит:

“Любостяжание есть источник всех зол: оно происходит от презрения к истинному величию Божию. Люди, обилующие в чем-либо, не только пе­рестали уделять другим избытки свои, начали присваивать и похищать се­бе чужое, будучи влекомы к тому собственною корыстью. То, что прежде было в общем употреблении у всех людей, начало скопляться часто в до­мах у немногих. Чтобы других подвергнуть своему рабству, люди стали собирать себе в одни руки первые потребности жизни и беречь их тща­тельно, дабы небесные дары сделать своею собственностью, не для того, чтобы уделять их ближнему из человеколюбия, которого в них не было, но чтобы удовлетворять единственно своему любостяжанию и корысти. После того, составили они себе самые несправедливые законы под личиною мни­мого правосудия, посредством которых защитили против силы народа свое хищничество” (“Божественные наставления”, кн.5, гл.6).

Василий Великий: «таковы точно и богатые. Захватив всем общее, обращают в свою собственность, потому что овладели сим прежде других» (Беседа 6 “На сло­ва из Евангелия от Луки (12,18): разорю житницы моя, и большия со­зижду; и о любостяжательности”).

Интересно, что ту же мысль высказывает и святитель Григорий Бо­гослов, который, казалось бы, далек от земных проблем:

“По крайней мере представили бы они (богатые – Н.С.), что бед­ность и богатство, свободное, в обыкновенном смысле понимаемое, сос­тояние… в последствии времени появились в роде человеческом и, как некоторые недуги, вторглись вместе с неправдою, которая и изобрела их. Сначала же было не так… Свобода и богатство (раньше – Н.С.) заключались единственно в соблюдении заповеди; а истинная бедность и рабство – в преступлении оной; но с того времени, как появились за­висть и раздоры,.. с того времени расторглось родство между людьми, отчуждение их друг от друга выразилось в различных наименованиях званий и любостяжании, призвав и закон на помощь своей власти, зас­тавило позабыть о благородстве естества человеческого – ты же смотри на первоначальное равенство прав, а не на последовавшее разделение; не на законы властителя, а на законы Создателя” («О любви к бедным»).

То же утверждает Амвросий Медиоланский:

“Тогда как Господь Бог наш именно желал, чтобы земля была общим владением всех и всем служила (своими) продуктами, скупость, однако, распределяет права владения” (Толкование на Пс.118, бес.8,22).

“Затем они полагали форму справедливости в том, чтобы каждый относился к тому, что общее, т.е. общественное, как к общественному, а к тому, что частное, как к своему. Но и это не согласно с приро­дой. Ибо природа дала все всем сообща. Бог велел всему родиться так, чтобы быть общей всем пищей, и чтобы земля была, так сказать, общим владением всех. Значит природа создала общее право, захват – частное” (“Об обязанностях” 1,28).

Таким образом, мнение святых отцов совершенно ясно: право собс­твенности не есть “естественное право”. Оно является следствием страсти любостяжания. Хищничество, корысть – первичны; а право собс­твенности вводилось, чтобы легализовать захваченное и силою закона защитить “против силы народа свое хищничество”. Здесь Лактанций, Григорий Богослов и Амвросий Медиоланский оказываются более “политэкономами”, чем Златоуст, хотя их выводы полностью совпадают с выводами великого святителя, полученными им на основании чисто нравственного анализа.

Итак, святые отцы полностью поддерживают Златоуста. Это значит, что концепция св. Иоанна Златоуста является не просто личным взглядом святителя, а представляет собой вершину всего святоотеческого учения о христианском отношении к богатству и собственности. А потому взгляды Златоуста вкупе со святыми отцами III-IV вв. с полным основанием можно назвать святоотеческим имущественным учением.

 

9. СУДЬБА ЗЛАТОУСТА

Учение св. Иоанна Златоуста о богатстве, бедности, собственности и милостыне ­ –вершина святоотеческой имущественной этики. Но судьба этого величайшего из величайших святителя оказалась скорбной. «В мире скорбни будете» (Ин.16,33). Эту евангельскую истину еще раз подтвердила жизнь Златоуста.

Златоуст (347-407) – уроженец Антиохи. Получив превосходное светское образование, он крестился уже в сознательном возрасте и 4 года был чтецом в храме. Затем – 4 года подвижничества в монастыре и 2 года уединения в пустыни, и наконец, 5 с половиной лет диаконства. В то время диаконы не только служили, но и активно занимались устроением дел прихожан. О подвиж­ническом характере деятельности св. Иоанна в этот период говорит многозначительный факт: он отказался в пользу бедных от всего своего имущества. Таким образом, к моменту священнической хиротонии (386 г., Златоусту уже было 39 лет) он был всесторонне готов к этому служению. Обладая выдающимися ораторскими способностями и умножив их специальными занятиями (он учился у известного ритора Ливания), Златоуст сразу поразил прихожан своими проповедями. Но их сила была не только в отточенной форме. Златоуст быстро нашел свою тему  – нравственные беседы, изображение грехов, человеческих пороков и немощей, а также способов борьбы с ними. Это именно то, в чем особенно нуждаются его пасомые, и именно то, в чем пресвитер Иоанн исключительно силен. Его проповеди имеют громадный успех, народ приходит в храм специально, чтобы их послушать. Скорописцы их стенографируют и продают желающим (именно поэтому сохранилось значительное количество творений святителя).

Слух о замечательных способностях пресвитера из Антиохи доходит до двора и молодой император Аркадий приглашает его (398г.) на Константинопольскую кафедру. Начинается самый блестящий, но и самый трагический период жизни великого святителя.

Первое, что делает Златоуст став архиепископом, – наводит порядок в своей епархии, нравы которой были сильно развращены. Естественно, этим святитель нажил себе массу недоброжелателей. Кроме того, как только на Константинопольскую кафедру взошел смело употребляющий власть Златоуст, Александрийский епископ Феофил, большой мастер интриги, почувствовал в нем своего врага. Так создалась «клерикальная партия» недоброжелателей великого святителя.

 Еще сложнее складываются отношения с императорским двором. Златоуст всегда был глубоко убежден, что священство выше царства. Поэтому неудивительно, что, относясь к императору (и императрице) почтительно, Златоуст уверен в своей власти  обличать их дела, если они не соответствуют христианским заповедям. Тем более, что поведение императрицы Евдоксии, властной и любостяжательной, требовало исправлениявдоксия затаила злобу, и вокруг нее образовалась «партия двора», жаждавшая свержения Златоуста.

Наконец появилась и третья «партия» противников святителя. Дело в том, что святитель продал излишки строительных материалов и даже дорогие церковные сосуды, и на вырученные деньги устроил несколько богоугодных заведений, в том числе – больницу для прокаженных на окраине Константинополя. В результате цена земли вокруг больницы упала, и этим была крайне недовольна группа богатых землевладельцев, которая стала интриговать против него.

Улучив удобный момент все «партии» объединились и, возведя на святителя нелепые обвинения, устроили над ним судилище – знаменитый суд в местечке «Под дубом» (403 г.). Смещенный с кафедры Златоуст уже был отправлен в ссылку, но случилось непредвиденное – землетрясение. Явное знамение Божие напугало Евдоксию, и она поворачивает вспять – Иоанн снова на кафедре. Но вскоре Евдоксия с ужасом убеждается, что Иоанн совершенно не изменился: он снова во всеуслышание обличает пороки императрицы. Это для нее уже слишком. Повод найден, собор снова созван, Иоанн снова низложен и отправлен в Кукуз – глухую деревушку в горах Армении.  Три с половиной года Зла­тоуст находится там, пытаясь добиться правды, но тщетно. Более того, по навету его недругов, Аркадий решает «перевести» опального святителя подальше, в Пицунду.  В сентябре 407г. в местечке Команы (скорее всего это были Команы Понтийские в нынешней Турции), измученный жестоким обращением конвойных, он со словами “слава Богу за все” остав­ляет этот падший мир.

 

 

10. РАЗГРОМ ШКОЛЫ ЗЛАТОУСТА

Гибель Златоуста наводит на грустные размышления. Мир не вынес святости великого святителя. Впрочем, если быть точнее, не вынесла богатая властная верхушка. Низы же, народ с огромным энтузиазмом приветствовал Златоуста и активно боролся за его освобождение. Так что, подобно Христу, Златоуст принес «не мир, но разделение». Известно, что после высылки Златоуста (и первой и второй), сотни тысяч горожан вышли на улицы. Начались кровавые столкновения с войсками, сгорел Сенат и даже храм Святой Софии (по одной версии его подожгла разъяренная толпа, по другой – в храм ударила молния). Но власть пошла до конца – мятеж был подавлен, Константинопольскую кафедру заняли враги Златоуста, сначала Арзас, а затем Аттик, и началось жестокое преследование сторонников великого святителя.

И гонимых было предостаточно – и тех, что непосредственно поддерживали Златоуста в конфликтах, и просто сочувствующих или согласных с его учением.  Жестокость гонений была настолько яростной, что церковный историк Сократ, упоминая о казнях, замечает, что «о том, кажется, лучше умолчать». Епископ Палладий  Еленопольский, сторонник и первый биограф Златоуста, приводит целый перечень гонимых епископов и пресвитеров, кратко указывая их судьбу. Таких оказалось много десятков, и все они или погибли, или на многие годы были сосланы и тем самым лишены возможности влиять на судьбу Церкви. Сам Палладий находился в ссылке 8 лет. Диаконисса Олимпиада, сподвижница Златоуста, обвиненная в поджоге Св. Софии, сумела оправдаться, но в конце концов была присуждена к большому штрафу и ссылке. Она, ужасаясь участи Златоуста и видя разгром, учиненный над  его последователями, впала в жестокое уныние. Знаменитые «Письма к Олимпиаде» – это попытка Златоуста вывести ее из этой депрессии; попытка, впрочем, удавшаяся: в конце концов Олимпиада сумела преодолеть уныние и впоследствии была причислена к лику святых.

Кто знает, может быть неизбывная скорбь Олимпиады была своеобразным пророчеством. Чуткое сердце ей подсказывало, что в Церкви произошла великая трагедия, во многом определившая дальнейшую церковную жизнь. В церковной истории  эпизоду гонений на Златоуста обычно не придается принципиального значения. Он рассматривается как картинка церковных нравов, заполняющая паузу между тринитарными ихристологическими спорами. Однако, для судеб имущественной этики этот эпизод имел поистине решающее значение. Это – водораздел, после которого Православная Церковь удаляется от святоотеческого имущественного учения и потихоньку возвращается к доктрине, проповеданной ещеКлиментом Александрийским.

В судьбах византийского богословия обращает на себя внимание один примечательный факт: после Златоуста моралистов сравнимого с великим святителем масштаба  мы не видим. Блестящее восточное богословие занято совершенно другими проблемами. Сначала яростныехристологические споры, затем борьба с несторианством, монофизитством и монофелитством. Потом борьба с иконоборцами, затем – с уклонениями западной церкви. Далее – исихазм, паламитские споры  о сущности и энергиях Божиих. Эти времена дали множество выдающихся богословов, плеяду удивительных отцов-отшельников, ряд изобретательных канонистов. Но где же моралисты? Они постепенно исчезают. Где тема богатства и собственности, так волновавшая отцов IV  века? Она медленно, но верно уходит из поля зрения церковных писателей.

 

 

11. УЧЕНИКИ ЗЛАТОУСТА

 

Впрочем, в середине V в., ситуация еще не столь печальна: определенный интерес к имущественной теме сохраняется, ибо еще остаются некоторые последователи Златоуста, избежавшие гонений. Среди них можно назвать Исидора Пелусиота, Иоанна Кассиана Римлянина и ФеодоритаКирского.  Живя в разных местах Византии, все они чтили Златоуста, Пелусиот и Иоанн Кассиан специально приезжали в Константинополь, чтобы послушать его проповеди. Вот некоторые их высказывания, в которых без труда узнается школа великого святителя:

Исидор Пелусиот:

«Из-за любви к деньгам вражда, драки, войны; из-за нее убийства, разбои, клевета; из-за нее не только города, но и пустыни, не только обитаемые страны, но и не населенные дышат кровью и убийствами… Из любви к деньгам извращены законы родства, потрясены уставы природы, нарушены права самой сущности… Сколько бы зол ни отыскал кто в народных собраниях, или в судилищах, или в домах, или в городах, – увидит в них отростки этого корня».

«Скорее кто-нибудь сделал бы невозможное, нежели она (страсть любостяжания – Н.С.) насытится. Ибо приращение, не знаю каким это образом, ей представляется уменьшением и убытком, возжигая  только больший огонь».

Иоанн Кассиан Римлянин:

Итак кто же блаженнее, ужели те, которые из числа язычников недавно обратившись и будучи не в состоянии восходить к евангельско­му совершенству, еще удерживали у себя свое имущество?… Или те, которые выполняя евангельское учение, ежедневно нося крест Госпо­день, не хотели ничего оставить у себя из собственного имущества?… Этого (что первые блаженнее – Н.С.) не осмелится сказать и безумный”.

 «С умножением денег увеличивается и неистовство страсти сребролюбия. Она ищет оправдания в надежде на долгую жизнь, преклонную старость, разные и продолжительные немощи, которые не могут быть переносимы в старости, если в молодости не будет заготовлено побольше денег. От таких рассуждений становится жалкой душа, связанная змеиными узами, когда желает умножить дурно собранное имение с недостойным старанием. Такая душа сама себя поражает язвой, жестоко распаляется ею и, всецело занятая помышлением о прибыли, ни на что другое не смотрит взором сердца, как только на то, где можно достать денег… Из-за этого человек не устрашится допустить злодеяние лжи, ложной клятвы, воровства, нарушить верность, воспламениться вредным гневом. Если как-нибудь потеряет надежду на прибыль, то не побоится нарушить честность и смирение, и как другим чрево, так ему золото и надежда корысти заменяют Бога. Потому святой апостол, имея в виду зловредный яд этой болезни, назвал ее не только “корнем всех зол” (1 Тим. 6, 10), но и идолослужением (Кол. 3, 5)».

Феодорит Киррский:

“Обилие денег и преизбыточество преспеяний в добродетели прямо между собой противоположны” («Десять слов о промыс­ле»).

 Однако именно Феодорит первым стал из универсальной концепции великого святителя делать «умеренную» доктрину. Дело в том, что уФеодорита высший этаж златоустовской постройки редуцирован. У него мы не найдем ни положительного взгляда на жизнь в условиях общности имущества, ни тем более призывов последовать Иерусалимской общине. Феодорит уже живет в обществе крепких частных собственников и не мыслит ничего иного. А потому его задачей является оправдать разделение на богатых и бедных. Богатые и бедные нуждаются друг в друге, и те и другие необходимы в обществе; тела и души и богатых и бедных устроены одинаково, все рождаются нагими и такими же уходят в мир иной; богатые несут различные тяготы богатства: болезни, соблазны и проч., чего лишены бедные – вот доводы Киррского епископа. Он заключает:

«Итак, почему же ты гневаешься и обвиняешь бедность, когда видишь, что и богатство имеет великую в ней нужду, и обладающие богатством не могут без нее прожить? Подивись Тому, Кто так премудро распоряжается в этом: одним дает деньги, другим – искусства, и посредством нужды приводит их в согласие и неприязнь» («Десять слов о промыс­ле»).

Как видим, Феодорит снова использует златоустовский багаж. Но если у Златоуста все направлено на то, чтобы побудить богатых отказаться об богатства и подняться по нравственной лестнице вверх, а бедного ободрить, то Феодорит все эти аргументы направляет на оправдание Творца, который создал «идиллию» совместной жизни бедных и богатых.

Как ни замечательны некоторые высказывания Исидора, Кассиана или Феодорита, но все же известность этих писателей несравнима созлатоустовской (тем более, что творения Феодорита против Кирилла Александрийского были анафематствованы V Вселенским Собором). На общую нравственную атмосферу в Империи оказать значительное влияние они не могли.

 

12. ЗАКАТ ВИЗАНТИЙСКОЙ ИМУЩЕСТВЕННОЙ ЭТИКИ

Золотой век святоотеческой письменности позади, и византийская нравственная проповедь постепенно теряет свою остроту.

В VI  веке расцветает монашеская, «пустынная» литература (к которой следует отнести и «Писания» Кассиана Римлянина). В ней сребролюбию дан статус одной из восьми основных страстей человеческих. Так, известная всем православным «Лествица» (VI в.) говорит много мудрого о сребролюбии, вполне солидаризируясь с предыдущей святоотеческой традицией, например: “Стяжавший любовь – расточил деньги; а кто говорит, что имеет и то и другое, тот сам себя обманывает”. Однако монашеская литература толкует вопрос с точки зрения личной психологии, в планесребролюбие-нестяжание, совершенно не касаясь социального аспекта проблемы.

Идут годы и универсальное учение Златоуста постепенно начинает забываться. Помимо аскетических произведений, появляются также новые комментаторы Писания, которые утверждают, что толкуют по святым отцам и, прежде всего, «по Златоусту». И поскольку в Новом Завете тема богатства обсуждается очень часто, то и экзегеты вынуждены ее затрагивать. Однако, невооруженным взглядом видна разительная разница между мышлением Златоуста и новыми толкованиями. В качестве примера рассмотрим творение монаха XII века Евфимия Зигабена «Толкование на Евангелие от Матфея и толкование на Евангелие от Иоанна». Историк святоотеческой литературы  архиеп. Филарет Гумилевский пишет, что Евфимий«не глубокий догматист, (…) но очень замечательный толкователь» («Историческое учение об отцах церкви», Т. 3). Зигабен, подражая Златоусту, дает толкования на Евангелия от Матфея и Иоанна. Текст предваряется словами: «тщательно составленное Евфимием Зигабеном преимущественно на основании толкования Отца нашего Иоанна Златоуста. Но, несмотря на столь лестные характеристики, комментарий Зигабена отличается от толкований Златоуста как земля от неба.

Прежде всего, полностью отброшен трехчастный принцип  златоустовской экзегезы  – оставлено только сухое комментирование текста Евангелия, а нравственные увещевания, занимающие у Златоуста большую и лучшую часть его проповедей, исключены. Да и из самого комментария вычищены многие важные мысли святителя. Например, комментируя же «йота едина, или едина черта не прейдет от закона» (Мф.5,18), Златоуст под «законом» понимает Новый Завет  /VII:173/ (и тогда исчезают все недоумения по поводу этого непростого речения). Зигабен «исправляет» Златоуста, понимая «закон» традиционно – как Моисеево законодательство. И так сплошь и рядом. Читателям преподносится Златоуст урезанный и выхолощенный. Все освящено именем Златоуста, но не проникнуто его духом. Особенно это заметно по комментариям на имущественную тему. Мы видели, сколь большое место занимает эта тема в проповедях Златоуста. В комментариях же Зигабена ей уделяется на два порядка меньше – только если комментируемый текст имеет к этой теме явное отношение – на «Не можете Богу работати и мамоне» (Мф.5.24) и на беседу о богатом юноше. У Зигабена в основном встречаются утверждения в духе Климента Александрийского: «лишнее раздавать нищим», «Этими словами Христос порицает не богатство, а пристрастие к нему». Правда, есть упоминание и о «мертвой петле»: «увеличение богатства увеличивает и любостяжание», и о различии требований к совершенным и несовершенным. Но эти упоминания повисают в воздухе и из них не делается никаких выводов.   В целом же возникает подозрение, что «очень замечательный толкователь» Зигабен не понял ни логики, ни пафоса учения святителя о богатстве и собственности. А потому и выбросил все нравственные наставления великого святителя.

И, пожалуй, это не его вина. Видимо, к XII веку  имущественное учение Златоуста уже перестало быть востребованным. Так,  великий богослов св. Григорий Палама (XIV в.), будучи епископом Фессалоникийским и регулярно говоря своим прихожанам проповеди, обращается и к теме милостыни. Причем такие его выражения, как «где налицо это холодное слово («мое и твое»), там, как говорят божественные Отцы, нет союза любви и Христос изгнан» (Беседы (омилии). Часть 3), позволяют предположить, что он был хорошо знаком с творениями Златоуста.  Но таких фрагментов мало, да и пафос уже не златоустовский: св. Григорий призывает не «отдать все», а лишь жертвовать «излишние деньги».

Отметим также, что к XII в. установился круг евангельских и апостольских чтений на литургии, и в нем, как нарочно, отсутствуют «коммунистические» фрагменты Деяний Апостольских (их пропускают и сейчас). Тем самым большинство верующих было фактически отрешено от важнейших имущественных фрагментов Писания.

 

13. СВ СИМЕОН НОВЫЙ БОГОСЛОВ

Но в истории византийского богословия не все так однозначно. Уже много позже Златоуста появляется христианский проповедник, во многом возродивший традицию великого святителя. Это св. Симеон Новый Богослов. Этот великий святой X-XI вв., казалось бы, далек от социальных проблем. Монах,  аскет, мистик, созерцатель Божественного света,  Симеон известен своими вдохновенными Гимнами, бурнопламенные слова которых поражает воображение. Но св. Симеон еще и правдолюбец, не желающий примириться с царящей вокруг ложью. Неудивительно, что его жизнь полна искушений: его изгоняют из Студийского монастыря, в бытность его настоятелем, монахи устраивают против него бунт, он преследуется частью епископата, обвиняется в ереси и изгоняется  из Константинополя. Опять – неудобный человек. Но более всего удивительно, что в одном изОгласительных слов, как пишет известный богослов XX в. еп.  Василий (Кривошеин),  он “резко критикует существующий общественный порядок, следуя ду­ховной линии св. Иоанна Златоуста” («Преподобный Симеон Новый Богослов» – по этому изданию мы и будем цитировать св. Симеона). Действительно, преп. Симеон говорит:

“Вещи и деньги в мире являются общими для всех, как свет и этот воздух, которым мы дышим, и сами пастбища неразумных животных на равнинах и горах. Все, следовательно, было установлено общим, для одного пользования плодами, но по господству (не дано) никому. Одна­ко, страсть к стяжанию, проникшая в жизнь, как некий узурпатор, раз­делила различным образом между своими рабами и слугами то, что было дано Владыкою всем в общее пользование. Она окружила все оградами и закрепила башнями, засовами и воротами, тем самым лишив остальных людей пользования благами Владыки. При этом, эта бесстыдница утверж­дает, что она является владетельницей всего этого, и спорит, что она не совершила несправедливости по отношению к кому бы то ни было”.

Очень интересно, что далее преп. Симеон высказывает мысли в ду­хе самых заветных идей Златоуста, но формулирует их еще резче, чем великий святитель:

“Итак, каким образом, если они (владельцы – Н.С.), взяв что-ни­будь или даже все из этих денег из страха угрожающих наказаний или в надежде получить сторицею или склоненные несчастиями людей, подадут находящимся в лишениях и скудости, то разве можно считать их милос­тивыми или напитавшими Христа или совершившими дело, достойное наг­рады? Ни в коем случае, но как я утверждаю, они должны каяться до самой смерти в том, что они столько времени удерживали (эти материаль­ные блага) и лишали своих братьев пользоваться ими”.

“Поэтому тот, кто раздает всем из собранных себе денег, не дол­жен получить за это награды, но скорее остается виновным в том, что он до этого времени несправедливо лишал их других. Более того, он виновен в потери жизни тех, кто умирал за это время от голода и жаж­ды. Ибо он был в состоянии их напитать, но не напитал, а зарыл в землю то, что принадлежит бедным, оставив их насильственно умирать от холода и голода. На самом деле он убийца всех тех, кого он мог напитать”.

Это значительно превосходит ригоризм Златоуста. Даже если бо­гатый раздаст все свое имение, он остается убийцей тех, кого он мог бы напитать, но не сделал этого. Таким образом, по преп. Симеону, чтобы богатому спастись, ему нужно не только раздать все свое име­ние, но и каяться до самой смерти в своем жестокосердии. А вот еще, очень радикальное, мнение преп. Симеона:

“Диавол внушает нам сделать частной собственностью и превратить в наше сбережение то, что было предназначено для общего пользования”.

Снова, как и у Златоуста, частная собственность – от диавола. Но преп. Симеон идет дальше: он развивает эту мысль и бесстрашно делает крайние выводы из учения Златоуста, на которые сам великий святитель только намекал.

Интересно, что, подробно излагая имущественные взгляды св. Симеона, еп. Василий замечает: «Подход его, однако, ко всем этим явлениям не политический или социальный, а чисто религиозный, духовный, христианский. Никаких политических или социальных программ он не предлагает». Это обычное в церковных кругах противопоставление «духовного» и «социального». Если это противопоставление отчасти и верно для представителей атеистического социализма, то оно вряд ли пригодно к характеристике воззрений таких христианских проповедников как св. Иоанн Златоуст или свимеон Новый Богослов. Для них все проблемы – нравственно-христианские, но они имеют как личный, так и межличностный  характер. Последние и есть проблемы социальные, и их суть – в недостатке любви между людьми. Поэтому «программой» их решения у святых отцов является изгнание из своей души эгоизма и водружение в ней любви к людям. И, – для закрепления этого, –  аскетика отказа от имущества, добрые дела милосердия и братской жизни во Христе вплоть до объединения имуществ. Таким образом, нравственное и социальное в воззрениях святых отцов составляют неразрывное целое.

Остается, однако, отметить, что мысли св. Симеона, несмотря на их яркость,  остались его частным мнением и никакого серьезного резонанса в обществе не произвели. Византия, номинально христианская, но так и не сумевшая создать подлинно христианский социум, неслась к своей гибели, наступившей в 1453 г.

 





Внимание, только СЕГОДНЯ!